Expand Cut Tags

No cut tags
georgievskaya: (2015)
[personal profile] georgievskaya
Перепечатан довесок к диплому, пародирующий одну из тем литинститутского экзаменационного сочинения 2001 года — «Интервью со своим двойником». Подразумевалось, что абитуриент отвечает на собственные вопросы. В этом тексте выпускник отвечает не только на собственные, но и на вопросы оставшихся анонимными знакомых задолго до ask.fm. Напечатанный на обложке «Воды и ветра» отзыв Алексея Антонова на самом деле не о повести, написанной через полтора года после окончания вуза, а о нижеследующем тексте. Меня попросили прислать в издательство любые отзывы на что угодно и в итоге, не согласовав со мной, использовали этот.
Это интервью времён идеологического упадка, отсюда «я не анархист» и другие характеристики, от которых я, будь у меня более уязвимая нервная система, рвал бы на себе афрокосы, но социологический интерес представляет.

Интервью со своим двойником

Ты согласна с определением ректора «проблемный студент»?

Не всегда проблемный студент бывает свободным человеком, но свободный человек почти всегда бывает проблемным студентом, если он учится в Литинституте. Во всех моих предыдущих вузах была свободная посещаемость, и мне, как и большинству студентов, не нравится её отсутствие. Мы вынуждены подрабатывать, ведь на стипендию в 600 рублей жить невозможно. Студенты — одна из самых незащищённых прослоек российского населения. Найти нормальную работу, учась на дневном отделении, крайне трудно, особенно если учитывать, что большинство работодателей старается не брать на работу женщин и людей без экономического образования. Кто не верит — может заглянуть в любую газету объявлений. В 2000 году Путин издал указ о запрете для женщин около 200 профессий. [В пандан к запрещённым ранее 250. — Прим. 2017.] Я бы с удовольствием поработала грузчиком, электриком, сторожем. У меня хорошая физическая подготовка. Но… Плюс ограничения по зрению. (У меня почти всю жизнь плохое зрение, а очки и линзы мне носить нельзя.) [Линзы — из-за аутистической гиперсенситивности, а очки — после травмы лица. Текст написан в январе или феврале 2006, а лазерную коррекцию зрения я сделала только 9 марта. — Прим. 2017.] Так что уже много лет передо мной маячит перспектива выбора между панелью и мытьём подъездов.

Ты по-прежнему не хочешь подрабатывать сочинением бульварного чтива?

Я видела, во что превращаются люди, которые однажды взялись за халтуру. А о том, во что превращается их стиль, вообще лучше помолчать. Многие потом не могут его восстановить. Бальзак — исключение. К тому же, я не мазохистка. Я не хочу работать по двадцать часов в день и травить себя кофе. Это всё уже было в моей биографии. Стиль и так сложно «сохранить и приумножить» в тех условиях, в которых приходится жить. Я знаю: если бы я жила, как Марсель Пруст, в отдельном доме, в комнате со звуконепроницаемыми стенами, я писала бы гораздо лучше. «Своя комната и пятьсот фунтов в год»… Надеюсь, что когда-нибудь добьюсь хотя бы этого.

Какими тебе представляются идеальные условия для творчества?

Для меня лично, а не для всех творческих людей вообще — я никому не навязываю своё мнение, — так вот: упомянутый отдельный дом, много денег и никаких гражданских мужей. Если понадобятся мальчик или девочка, то звонить в специальную службу. И пожить одной хотя бы лет пять, мне все надоели. Особенно упомянутые гражданские мужья, которые не помогали решать мои проблемы, а пытались свалить на меня, во-первых, свои проблемы, а во-вторых, всю домашнюю работу. [Двое из моих тогдашних бойфрендов фигурируют в антологии «Уйти. Остаться. Жить», и, как бы цинично это ни звучало, их ранний уход обусловлен в том числе неумением выстроить жизненную стратегию, в которой не присутствует «жена-мамка», обладающая, при внешней ресурсности, свойствами воздушной феи; у одного из них до меня была женщина постарше с опекающим поведением, но тоже чем-то не угодила. — Прим. 2017.] К счастью, я никогда не опускалась до того, чтобы стирать мужское бельё. Или просить мужика на коленях: не бросай меня. [В «Воде и ветре» есть небольшой эпизод: героиня (не повествовательница) при свидетелях предлагает мужчине перестать встречаться, а через какое-то время узнаёт, что присутствие свидетелей его не смутило, и он соврал, что сам её бросил, — это история обо мне и моём бывшем любовнике А.Е., а также некоторых знакомых: нас поразило, насколько одинаково действуют тщеславные мужчины. — Прим. 2017.] Я сама всех бросала. От этих «близких» и «серьёзных» отношений порой жутко устаёшь. Я вообще полигамный человек.
И никаких соседок. После общежития Литинститута, где у каждого третьего справка по шизе, мысль о соседях вызывает у меня лёгкое омерзение. [Моя тогдашняя психофобия выглядит сущим фашизмом, а если учитывать, что в 18 лет мне диагностировали раннюю стадию депрессии, ещё и алогизмом, но количество невменяемых людей и размахивающих справкой («Я могу убить человека, и меня не посадят!») агрессоров в институте могло вывести из себя и более сдержанную, чем я в ту пору, личность. — Прим. 2017.] Лет через пять-шесть это пройдёт, я знаю. В моих предыдущих общагах соседки были неряхами, воровками, алкоголичками, но это лучше, чем шизофрения. Одна девица регулярно пыталась покончить с собой. [Я сам в двадцать лет сказал мальчику, что порежу вены, просто чтобы посмотреть на его реакцию, но между этим поступком и реальными неоднократными попытками суицида, конечно, бездна. — Прим. 2017.] У другой были галлюцинации, третья свихнулась на том, что нельзя класть на стол ножи — «с них стекает чёрная энергия», — а когда я запретила ей в моё отсутствие прятать мои ножи чёрт знает куда, вызвала милицию и заявила, что я пыталась её зарезать. [С этой молодой женщины частично списана родственница Жанны из повести «Инстербург, до востребования» (2009). Эпизод, когда Марк, разыскивая Жанну в Черняховске, сталкивается с Юлей, — полностью «с натуры». — Прим. 2017.] Из-за этой дуры меня чуть не отчислили, она потом написала на меня какой-то бредовый донос, выдуманный от начала до конца. [Соответственно, меня попросили отчитаться, как всё было на самом деле, пришлось написать заявление с просьбой о расселении, и девушка мне этого не простила: она жила по принципу «— Пойдём евреев бить?» — «А если они нас побьют?» — «А нас-то за что?» — Прим. 2017.] Ещё одна, бывшая дурдомовская медсестра, баррикадировала дверь комнаты, крича: «В общежитии у всех СПИД, свинка и герпес!» [Виктория Галегова, уроженка Грозного, которая позже переехала в Беларусь, поселилась в мало подходящем для жизни доме, прослыла среди обывателей «ведьмой с дурным глазом» и вскоре была зверски убита. — Прим. 2017.] Ещё одна спятила на почве жидомасонского заговора. В общем, Мрожек отдыхает. А когда я вежливо (ни одну из этих сумасшедших я не била, хотя была сильнее) избавлялась от подобных людей, меня называли конфликтной, агрессивной, неуправляемой. Конечно же, называли меня так люди, которые не знали и сотой доли правды. Тут перевёрнута старая истина: «Кто сильнее, тот и прав». Выходит, что более сильный неправ. Надо, значит, терпеть психов, позволять им превращать твою жизнь в ад. Некоторые годами терпят соседей-шизофреников и сами тихо свихиваются. На этих ребят больно смотреть.

Расскажи о своих родителях.

Мой отец говорил, что писательница значит бездельница, а из музыки признавал только советскую попсу. Его светлый образ отчасти воссоздан в повести «Луна высоко». [Но у героя не один прототип, а несколько. — Прим. 2017.] Вот, к примеру, цитата из папаши: «Увижу, что ты опять пришла в школу в брюках, поймаю и разобью рожу. Девочка должна быть в юбке. Поняла, тварь поганая?!» Мой отец — директор школы, мать — преподаватель немецкого языка. Мне говорили, что в романе «Место для шага вперёд», где речь идёт о провинциальной школе, я сгустила краски. Но это единственный мой роман, полностью основанный на реальных фактах.
Общение с отцом помогало мне и в будущем. После его скандалов мне уже было не страшно выяснять отношения с бывшими зэками — соседями по коммуналке, с неадекватными квартирными хозяевами, с начальством. Я несколько месяцев жила в Питере нелегально, там тогда много было нелегалов, в общаге СПбГУ, нас ловили комендантша и менты. Так вот, лучше жить нелегально там, чем легально у моих родителей. К тому же, в их доме нет горячей воды, парового отопления и канализации.

Считаешь ли ты писателей ущербными людьми?

Это стереотип. В мире масса ущербных людей, не имеющих прямого или косвенного отношения ни к какому писательству. В 1998 году я ходила к психоаналитичке в ярославскую молодёжную клинику, там всё было бесплатно. Она меня спросила: «Так ты в том самом общежитии на Володарского живёшь? Это одно из худших общежитий города, там драки. А сколько у вас стипендия?.. Ну, деточка, тебе нужна не моральная помощь, а материальная». Я ей тогда сказала, что хочу сдохнуть. В моей тусовке все хотели сдохнуть, это постулат Егора Летова: «Покончив с собой, уничтожить весь мир». Детский сад, в общем. В один прекрасный день мне это надоело, и я решила полечиться. Больше никто не мог помочь. Через несколько месяцев эта женщина всё же написала, что у меня предположительно эндогенная депрессия, и направила меня в психодиспансер. [Я тогда собирался оформить академический отпуск, и мне пошли навстречу. Будь у меня жильё в Ярославле, просто забрал бы документы, но квартиры не было, и я фактически терял койко-место. — Прим. 2017.] Там меня проверили на уровень психопатии, сказали, что я симулянтка, причём клинически нормальная, и выставили.
Так и закончилась моя депрессия.
Конечно, у меня лет до двадцати был в башке стереотип, что за всё надо платить, особенно женщинам, особенно за творчество, у писателя должна быть не жизнь, а сплошная трагедия, и далее по тексту. Меня так воспитали. Хотя я со школы себя ощущала феминисткой, но только в двадцать перестроила свою систему ценностей так, что у меня с плеч как будто упало сорок тысяч камней. Многие становятся феминистками, чтобы не быть мазохистками.
Когда я работала литконсультантом, наткнулась в рассказе одной провинциальной женщины на такую фразу: «Не надо ни за что платить. Высшим силам твои жертвы не нужны. Они богаты так, как тебе и не снилось». Я готова подписаться под этой фразой.
А мужчинам наши жертвы тем более не нужны.

Некоторые мужчины считают, что феминизм для тебя — это игра или способ заработать.

Я не против справедливой оплаты собственного труда. А феминизм — это не игра. Игра — это футбол, который мужики смотрят по телевизору.

Надеюсь, тебя позабавила фраза, недавно произнесённая в твой адрес одной из сотрудниц Литинститута: «Без царя в голове»?

У меня в голове не царь, а парламент. У меня в голове демократия. У меня с головой всё в порядке.
Я прекрасно знаю, кому польстить, с кем переспать, когда промолчать. Но что я с этого буду иметь? Меня всего лишь оставят в покое. [Наивные двадцатипятилетние фантазии. Даже в покое бы не оставили — сейчас мне это отчётливо видно. — Прим. 2017.] Всю жизнь лизать кому-то задницу за чечевичную похлёбку? Извините, я так дёшево не продаюсь. Продаваться нужно дорого и ненадолго.

Как тогда объяснить, что ты в своё время отказала одному влиятельному человеку?

Он мне очень не понравился внешне. Я же не девочка с Тверской. И мне давно уже не шестнадцать лет, чтобы, во имя пополнения опыта, бросаться на всё, что попадается под руку. Моего опыта, как сказала бы Арбатова, хватит на весь центральный округ Москвы. Это пассаж для тех, кто считает феминисток сексуально неудовлетворёнными дурами. Умная женщина не будет сексуально неудовлетворённой, потому что уважает свои потребности.
И вообще, я ведь другую продажу имею в виду. Метафорическую. Метафизическую. И это даже не продажа, а здоровый компромисс.

Это твоё кредо? Здоровый компромисс, горацианская aurea mediocritas?

У меня нет кредо. Я не придерживаюсь никакого определённого литературного течения. Вот умру, тогда меня и отнесут. И на кладбище, и к течению. Конечно, мне близок принцип золотой середины — и в так называемом творчестве, и в жизни. Я не курю уже четыре года, не напиваюсь, более того — не пью кофе и не ем полуфабрикаты. Единственная дурная привычка, которая у меня осталась, — это привычка добиваться своего.
Те, кто считает, будто мои тексты, герои которых много пьют и т. п., автобиографичны, очень разочаровались бы, узнав меня поближе. В быту я спокойный, очень терпимый человек. Я не признаю фашизм. Всё остальное — да ради бога. Только не мешайте мне жить.

Тебя часто упрекают за ненормативную лексику…

Насчёт ненормативной лексики: я не разделяю лексику на запрещённую и разрешённую. Просто не разделяю — и всё. Не надо это путать с эпатажем, оставляю эпатаж для малолеток и инфантильных дядечек. А насчёт того, что должна быть «культура» и «внутренняя цензура»… громче всего об этом вопят граждане ублюдочно-мещанского склада, не имеющие к культуре никакого отношения, а также графоманы, умеющие разве что рифмовать «Машу» и «кашу». Смотришь на них и думаешь: лучше бы вы, граждане, матом ругались.

Под какое определение всё же максимально подходят твои тексты?

«Метафорический реализм с элементами постмодерна». Есть чисто реалистические вещи, но я их пишу гораздо реже.
Когда мне сказали три года назад, что из меня получится хороший сатирик, мне стало смешно. Можно, к примеру, обладать контральто, но петь меццо-сопрановые партии. Кто-то случайно это услышит и скажет, что у тебя совершенно определённо меццо-сопрано. Хотя на самом деле твой диапазон гораздо шире. То же самое в литературе. Я могу писать сатиру, но зацикливаться на этом — боже сохрани. Просто в России неадекватно относятся к писателям, у которых есть чувство юмора. В Англии это норма, там заметят твои метафоры, метафизику, философию, множество раскавыченных цитат. Но если ты обладаешь чувством юмора и при этом являешься российским писателем, — всё. Кроме этого юмора, больше ничего не заметят.
У меня действительно сложные тексты, например, в рассказе «Римская дорога» таких цитат — в каждом абзаце. Но человек, не знакомый с первоисточниками, конечно, скажет, что это «проза нарочито простая». [Камень в огород Агаева, руководителя одного из семинаров. — Прим. 2017.] Он срежет только верхний слой. Открою небольшую тайну: бывшие студенты филфака очень редко пишут просто. Давит груз всех этих культурных наслоений.

Ты ведь собираешься уехать из России не из-за того, что здесь неадекватно относятся к писателям, не обладающим чувством юмора?

Нет. (Надо посмеяться, да?) Здесь мои тексты никогда не пропустит православно-патриотическая цензура, с одной стороны, и мужская цензура, с другой. У меня уже в зубах навязли фразы типа: «Женщина так писать не должна, пишите о любви и природе» и «Это талантливо, но нам не подходит, потому что это неформат». Ну, и ещё моё иногороднее происхождение припоминают, рекомендуя «печататься у себя на родине». Хотя мой дед жил в Москве, его лишили права на проживание как сына священника. [Иван Петрович Георгиевский солгал о своём настоящем происхождении, записался крестьянином и работал начальником Павелецкой торговой станции, пока на него не донесли. — Прим. 2017.] Многие «коренные москвичи» с их снобизмом имеют на этот город меньше прав, чем я. Тем не менее, я здесь оставаться не хочу. Мне многое не нравится в России — от климата и менталитета до литературной тусовки. Я не анархист, не «вечный диссидент». Я просто хочу жить в нормальном обществе. Где есть закон о sexual harrasment, где людей штрафуют за нарушение прав других людей. Где женщина считается не «тоже человеком», а человеком, социально равным мужчине. Где в целующихся на улице девушек не швырнут пустой бутылкой, а безработные получают нормальное пособие, а не побираются на вокзале.
Я не идеализирую заграницу, я вообще не склонна что бы то ни было идеализировать, это врождённое свойство. Я знаю, что проблемы будут везде. Но мне ближе западный менталитет и западная культура. Этим всё сказано.
Мне могут возразить: там хватает своих. О господи. Такого количества «своих», как в Москве, нет даже в Европе. Москва, как известно, отдельное государство, экономически стабильное, в отличие от России. И даже к туркам в Европе относятся терпимее, чем в Москве — к приезжим русским. Эта вечная фраза: «Понаехали, сволочи, нам самим негде жить, уматывайте в свой мухосранск». Москвичей не волнует, что в провинции для нас нет ни работы, ни среды.
Поэтому я иногда советую младшим коллегам читать «Утраченные иллюзии» Бальзака. Очень полезно. Но молодое поколение предпочитает фэнтези. Дети часто так поступают. Это всё равно что есть пирожные вместо витаминов.

Чем объясняется твоё вечное студенчество? Уж явно не тем, что тебя нигде не гладили по головке, и тебе это не нравилось.

Если бы всё было так просто… Сейчас меня попрекают тем, что я училась в нескольких вузах, но в середине девяностых считалось, что быть вечным студентом — это круто. [В смысле, круто для уроженцев деревни или райцентра, для которых подобное «вагантство» было альтернативой быстрому возвращению в глушь. — Прим. 2017.] Разнообразный опыт, общага, льготы. Кроме того, был план. Не тот, который курят.
Шолом-Алейхем сказал: сначала надо научиться плавать в реке, потом в море, потом выходить в океан. У меня была стандартная схема: райцентр — областной центр — Питер — Москва. Потом я собиралась эмигрировать. Лет этак с десяти. Я вообще была вундеркиндом, до 1997 года написала шесть романов, как-то перечитала и подумала: ну и фигня. Недавно опять перечитала и поняла, что это можно переписать и под псевдонимом издать, и это скорее купят, чем то, что я пишу сейчас.

Таких, как ты, называют безродными космополитами.

Потому что на другом языке это означает человека терпимого, разносторонне образованного, умеющего приспособиться к условиям жизни в другой стране и уважающего другие нации.

Спросить у тебя что-нибудь предельно традиционное? Про любимые книги?

Я могу ответить на любой вопрос. Правда, есть масса вопросов, на которые отвечать не хочу.
Мои любимые книги — «Атлас автодорог России», «Уголовный Кодекс» и «Медицинская энциклопедия». Лучшему в жизни я обязана книгам. Благодаря им врачи, с которыми мне часто приходилось общаться, не угробили меня окончательно, на дороге меня не убили, а серой книжке про законы я обязана до конца своих дней.

Можешь назвать авторов, которые повлияли на тебя в прошлом, либо тех, которые тебе близки?

Уж, во всяком случае, не Искандер, Буковски и Марек Хласко, влияние которых у меня нашли. Это очень простое сопоставление. Как про Дороту Масловскую сказала её переводчица, мол, критики заявили: Масловская — польская Саган. Или Денежкина. Потому что пол — женский, дебютный возраст — крайне юный, остальное — неважно. Хотя эти писательницы имеют между собой очень мало общего.
Здесь же ситуация ещё проще. Про Польшу? Кто-то из героев пьёт? Хласко! Не про Польшу, но один из героев ругается матом? Буковски! Цикличность повествования? Искандер! Да причём тут Искандер? Я вообще не воспринимаю культуру кавказского региона. Не потому, что она «плохая», а потому, что она мне предельно не близка.
Цикличность повествования характерна для таких писателей, как Бальзак, Гофман, Жан-Поль Рихтер, Теккерей, Фенимор Купер, Троллоп, Золя, Фолкнер, Ингеборг Бахман, Дина Рубина и т. д., и т. п. Всех писателей можно разделить на две половины: тех, кто тяготеет к повествованию подобного типа, и тех, кто нет.
Если брать близкие мне культурные пласты, это позднее средневековье, немецкое барокко, викторианский роман, то есть Эмили Бронте, Мередит, Джордж Элиот. В меньшей степени, но повлияла Жорж Санд. Писатели двадцатого века: Джойс, Вирджиния Вулф, Гертруда Стайн, Цветаева, Бирс, Майринк, Борхес, Зонтаг, Дженетт Уинтерсон, Моник Виттиг.

Ты циник или романтик?

Некоторые вещи (и люди) заслуживают исключительно циничного отношения, некоторые — напротив, предельно трепетного. Поэтому лепить на меня ярлыки вроде «циник», «нигилист» или, что ещё хуже, «молодой-автор-возрождающий-русские-духовные-традиции» (так, скопом, назвали молодёжь, опубликованную в сборнике типа «братская могила», где я тоже печаталась), откровенно неумно. Я могла написать что-то внешне кощунственное (с православной, но не протестантской или иудейско-реформистской точки зрения) с целью подразнить ханжей — и только. Я в глубине души религиозный человек и циником на все сто быть не могу. Будь я по-настоящему циничной, имела бы загородный дом с прислугой. [Когда мне было около девятнадцати, ко мне активно подкатывал пожилой бизнесмен средней руки, из категории ищущих селянку, потому что «в глуши девочек воспитывают правильно». Я мог бы скрыть свой настоящий опыт и сыграть требуемую роль, если бы не понимал, что расплата в итоге будет чудовищной. — Прим. 2017.]

Кто-то может обвинить тебя в том, что поляки в твоих текстах более выгодно изображены, чем русские.

Да, собственно, уже обвиняют. А какой свет считать выгодным, какой — невыгодным? Пушкин называл Татьяну Ларину идеалом, а я её воспринимаю как сексуально неудовлетворённую дуру. Конечно, это идеал русского мужчины. Так как она неудовлетворённая, её поначалу устроит любое качество секса, а на фоне дуры любой мужчина почувствует себя Пушкиным. Впрочем, я сама иногда прикидываюсь дурой.

Это называется играть на грани фола.

Есть определённый комплекс читательских/зрительских ожиданий. Например, стихотворение на русскоязычной почве лучше всего воспринимается как некий трагический монолог. И ты начинаешь писать что-то трагическое, и даже если о трагедии речь не идёт, облекаешь мысль в определённые словоформы. Это не совсем то, о чём говорит одна из моих героинь: «Специально писать душераздирающие стихи, чтобы издатель несчастную пожалел и напечатал». Это более сложная стратегия. А те, кто не знает тебя лично, всё принимают за чистую монету.
Мир не готов к моей и не только моей полной искренности. Я умею поистине блестяще имитировать искренность. Это не мания величия — я неоднократно убеждалась в этом умении. Но текст, написанный искренне и мной, и написанный в определённом ритме, не будет прочитан на этом языке. Там ещё нет таких слов. У меня нет таких слов. У меня есть «лирические маски». Когда-то Татьяна Бек удивлялась, почему в моей подборке лирическая героиня (хотя ряд текстов написан от мужского лица) — существо «одновременно интеллектуальное и тупое». Да потому, что и то, и другое — маски, и тупость, и утончённость. Это как помада: сегодня одним цветом накрашу губы, завтра — другим. Но настоящий цвет твоих губ — это не цвет помады. Я не прячусь, я могу о себе рассказать правдивые вещи. Просто это карнавал. Меня это забавляет. А что до отсутствия языка — этот язык должен появиться. Надо ждать.

Как ты относишься к своим героям?

Какк сказал Леонид Леонов, «к чёрту героя, мне автор нужен». «Автор любит героя, автор не любит героя...» Герои — собирательные образы, буквы на бумаге. Нормально отношусь. Особенно если бумага хорошая.

Какие из твоих героев тебе более близки?

Один антифеминист на семинаре сказал, что в центре моих произведений всегда сильная женщина, противостоящая обществу. И ещё какой-то чепухи наговорил, решив, что я о себе пишу. Но меня нет в моих текстах. Есть имплицитный, эксплицитный автор, надёжный рассказчик, ненадёжный рассказчик. Возможно, я напишу о себе, но это дело будущего. Если напишу что-то действительно автобиографическое — никому мало не покажется.
Назвать сильными героинь «Укороченной лестницы» или «Римской дороги» я не могу, у меня другое понятие о силе. И потом, это стенография снов, а не non-fiction. А разве в центре повестей «Место для шага вперёд» и «Хаим Мендл» — женщины? Я не очень склонна к варьированию одной и той же схемы.

Ты на стороне условного добра или зла?

Мне ближе понятие справедливости, чем понятия добра или зла как такового. Люди, которые служат топором в руках судьбы. Не озлобленные, что самое страшное: человека озлобленного можно приласкать, успокоить и переманить на свою сторону, а человека, считающего, что «так надо», — зачастую уже нет.

Русские мужчины обычно ждут от женщины «добра».

Да, наши русские мальчики так привыкли: жить за счёт баб, в воспитании детей участия демонстративно не принимать, прятаться за чужую спину и все проблемы решать с помощью алкоголя и игровых автоматов. И при этом на каждом углу орать, что они мужчины.

По-моему, каждый мужчина должен отказаться от мысли о превосходстве, особенно в области логики.

Да. Например, один писатель упрекнул героев моей дипломной повести в нехватке логики. Но что мы читаем в романе этого писателя? «Он содержал троих детей и работающую женщину, которая половину своей зарплаты оставляла в рабочей столовой, а другую половину тратила на себя». Но если женщина тратит половину зарплаты на обеды в столовой, значит, она тратит их на себя, не альфонсов же она там кормит, поэтому вторая часть предложения бессмысленна. А если женщина тратит на себя свою зарплату, то есть живёт за свой счёт, как она оказывается на содержании мужа? Ради того, чтобы опустить нас ещё ниже, мужчины готовы доказать недоказуемое. [Это снова камень в огород Агаева. — Прим. 2017.]
Иногда я думаю: неужели они чувствуют себя полноценными людьми только тогда, когда другая половина человечества выглядит униженной на их фоне? И только тогда они могут творить, делать научные открытия, совершать подвиги? А стоит нам хоть немного освободиться, как они превращаются… в то, во что превращаются. Если так, то мужчины — действительно неполноценные люди. Кроме того, в них слишком много детского, они никогда не взрослеют по-настоящему. Но я надеюсь, что когда-нибудь кто-нибудь из мужчин опровергнет этот тезис. Не своими словами, а собственной личностью.
Что касается логики в повести «Хаим Мендл»: поведение героини предельно логично. Использовать человека, а потом не только выбросить за ненадобностью, но и сдать его полиции — это нормально для Эльжбеты, потому что ей важны патриотическая идея и собственное тщеславие, а не мужчина, который, во-первых, еврей (тут играет роль пресловутый шляхетский антисемитизм), а во-вторых, выдав его, получаешь деньги для революционной группы. Это тривиальная европейская расчётливость. И, главное, есть оправдание: женщине внушили, что этому еврею нужны от неё только деньги, так не пошёл бы он в расход?
А никакой любви у Эльжбеты к герою нет. Женщина, в силу физиологии, может спать с мужчиной не только без любви, но даже без особой симпатии. Только потому, что надо развлечься, однообразие надоело. Любовь и предательство — это другая история.

Некоторые хотят узнать, зачем ты это написала. [Камень в огород тогдашнего литинститутского ректора, не понимавшего мотивацию. — Прим. 2017.]

Мне снятся сюжеты, я их записываю. По ходу записи возникают литературные аналогии, реалистические детали, и что-то увиденное в бессознательном состоянии пересекается с увиденным в реальности. Сочетание синтеза и анализа. Вот и всё. Я могу построить сюжет, как делала в очень ранней юности, — чтоб было расследование, улики, завязка-развязка. Но не считаю это обязательным. Айви Комптон-Барнетт говорила: «Сюжет — всего лишь верёвка, на которую вешают бельё». Почему в двадцать первом веке от нас требуют соответствия канону, который ещё Вирджиния Вулф послала к чёрту? Я понимаю, что модернизм многим надоел, но не до такой же степени.
Помню, этот бред про еврея, сбежавшего из гетто, приснился мне после того, как я поступила в Литинститут, а один из моих родственников действительно работал приставом в Варшаве.

Надеюсь, с Литинститутом почти покончено, и желаю побольше евреев и поменьше бреда.

Россия состоит из бреда. Тут не поможет никакая логика, ни мужская, ни человеческая.

февраль 2006, Москва.
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

May 2017

S M T W T F S
 123456
78910111213
1415 1617181920
21222324252627
28293031   

Most Popular Tags

Style Credit

Page generated Sep. 22nd, 2017 02:31 am
Powered by Dreamwidth Studios